Магия денег, создание рабочих мест и иностранная помощь

«Есть две великих неизвестных величины в истории и полити­ке Третьего рейха: армия и финансы» (31). Последние вопло­щал не кто иной, как сам «старый кудесник», Яльмар Шахт, фи­нансовый друид, «раскрученный» в начале 1922 года Даллесом и англо-американской кликой и бывший президентом Рейхсбан­ка с 1923-го по 1930 год. Франсуа Понсе, французский посол в Третьем рейхе, вспоминал его так:

Шахт был законченный циник, безумный хвастун, человек, обладавший необузданными амбициями. Высокий, сухоща­вый, страшный человек. Черты его лица вполне могли быть вырублены топором, а своей длинной, слегка искривленной шеей он напоминал хищную птицу (32).

Для такого честолюбивого и амбициозного человека было бы сущим мучением сидеть вдали от рычагов власти и влияния в течение трех бесконечных лет погруженным в спячку — с 1930-го по 1933 год. Учитывая происхождение и истоки его профессионализма, его спонсоров и его характер, не приходит­ся удивляться тому, что с наступлением Великой депрессии мы находим его в стане нацистов. Из всех оппортунистов, примк­нувших к нацистам после победоносных выборов сентября 1930 года (Septemberlinge [«сентябрят»], как презрительно ок­рестил их Геббельс), Шахт пока был самым престижным (33).

В то время Шахт сказал себе, что должен, просто обязан это сделать; он не мог оставаться безучастным при одной мысли о том, что если Гитлер приступом возьмет канцлерское кресло, то Германия падет жертвой бессовестных финансовых махина­торов, коими изобиловали вторые эшелоны аппарата нацист­ской партии, — по мнению Шахта, места наверху должны были занять высокие профессионалы (34). Он должен вернуться и «сделать все как надо», к чему начиная с 1931 года публично по­буждал Шахта его теперешний близкий и задушевный друг Мон­тегю Норман. И Шахт в нужное время сделает этот шаг. Пока же он советует Гитлеру, чтобы его речи были как можно более ту­манными и неопределенными в том, что касается экономики.

Вопреки мрачным пророчествам относительно судьбы пра­вительства Папена, летом 1932 года Германия переживала скромное оживление экономики. Правда состояла в том, что часть финансовой сети, поддержавшая Папена, возложила оп­ределенные надежды на него и его баронов и развязала кошель­ки. Действительно, вялые попытки части воротил банкирской решетки впрыснуть в экономику наличные деньги продолжа­лись около одного года.

Летом 1931 года, когда страна оказалась на краю пропасти, прекратился приток финансов из-за границы. Пошатнувшиеся банки, дававшие кредиты предприятиям, находившимся теперь в состоянии перманентного краха, бросились в центральное уч­реждение в надежде продать ему свои «замороженные бумаги» (долговые расписки обанкротившихся концернов), чтобы вы­ручить «достаточное» количество наличности. Рейхсбанк, дис­контная ставка которого к августу круто взлетела до 10 процен­тов, был буквально раздавлен количеством и сомнительным качеством этих бумаг. Для признания действительным вексель должен был иметь три подписи: трассанта (кредитора), трас­сата (дебитора) и гаранта. Подразделения банковского сооб­щества предложили, чтобы третья подпись исходила от специ­ально созданного учреждения, акцептного банка, капитал которого был быстро сколочен корпоративными лидерами банкирской решетки. Когда все было сделано, цена спасения поднялась до десяти процентов плюс два процента комиссион­ных за посредничество акцептного банка: всего отхватывали кусок в 12 процентов на волне банкротств — это было неслы­ханно дорого (35).

К середине 1932 года рейхсбанк накопил объемистый кусок таких «замороженных векселей» в своем портфеле и получал от них весьма приличный доход. Но такое авансирование налич­ности по столь дорогой цене могло быть лишь жалкой каплей в море: безработица осталась на прежнем уровне. Проще гово­ря, германская банковская решетка абсолютно не верила в буду­щее республики.

В том, что государство терпело банкротство, не было ника­ких сомнений, но то, что у Германии не было денег или капита­лов, не соответствовало действительности. Это правда, что в 1931 году иностранцы изъяли большие средства, так же как и покинувшие родину немцы, но основная масса иностранной валюты, накопленная во время великого американского пирше­ства двадцатых годов, надежно хранилась в подвалах, и, что еще важнее, сохранилось совокупное национальное достояние. Это достояние, по большей части в форме ценных бумаг, представ­ляло ту дорогостоящую инфраструктуру и промышленный по­тенциал — второй в мире, — созданные на заимствования плана Дауэса и замершие на время в дремотном состоянии.

Закулисные махинации банкирских консорциумов с 1930-го по 1933 год были частью более широкого вмешательства час­ти германских финансовых интересов в «ослабляющие» ин­вестиции: другими словами, это означало, что банки не ис­пользовали свои фонды для создания нового богатства или производительного капитала, но... просто ограничивались покупкой уже вложенных капиталов (фиксированной собст­венности, ценных бумаг и т. д.), существующих в виде реаль­ных товаров. Накопленные и сбереженные средства поступа­ли в промышленные и торговые обороты не в виде инвести­ций, но за счет средств, расходуемых обнищавшими должни­ками и продавцами, которые теперь тратили деньги, чтобы покрыть расходы на жизнь или потери в бизнесе (36).

Другими словами, банковская система и крупные промышлен­ные конгломераты в буквальном смысле слова использовали свои наличные деньги для скупки остатков страны, приобретая «собственность» (дела, акции, заложенную собственность и т. д.) по бросовым ценам у несостоятельных производителей и по­требителей. Часть экономической активности, зарегистриро­ванной в 1931 году под покровительством рейхсбанка, то есть деятельность акцептного банка и его филиалов, представляла собой именно такое перераспределение богатства из отраслевой экономики в банкирскую решетку, перераспределение, каковое, естественно, смещало и без того уже перекошенную концентра­цию силы в руки банкиров. На пути от падения к выздоровле­нию стояла безработица; в то же время абсентеисты извлекали выгоду из повсеместной дешевизны, завладевая все большим объемом собственности. Именно таким образом Центральный банк к концу 1931 года приобрел в собственность значительные доли активов нескольких берлинских банков (37).

В 1932 году «деньги» в форме наличности, акций и облигаций были действительно погребены на счетах германской банкир­ской решетки. Министры, один за другим, вступали в перегово­ры с банкирами, упрашивали и умоляли их, изыскивая веские ар­гументы, способные заставить паразитирующих джентльменов открыть денежный кран. Брюнинг попробовал сделать это, ког­да шанс был уже упущен. При Папене, благодаря его связям, фи­нансовые круги предоставили небольшое поле для пробного проведения реформы.

Главным инструментом, изобретенным летом 1932 года, стал «налоговый сертификат» (Steuergutschein) — вариант шаблона общего финансирования, который был одним из многих изощ­ренных инструментов немецкой национальной политической экономии (38), превращенный Шахтом, как мы увидим дальше, в стандартизованный и быстродействующий механизм к услу­гам нацистов (39).

Идея, заложенная в налоговом сертификате, состояла в уступ­ке крупном)' бизнесу в свете его будущего налогового бремени. Власти решили подсчитать количество фигур, от которых будут поступать налоги, и умножить это число на процент отчислений (возмещение); полученное произведение предполагали обра­тить в определенное число сертификатов, кои будут распределе­ны между предпринимателями, которые смогут впоследствии возместить часть будущих налоговых расходов (40).

Сертификат выдавали под четыре процента: намерение со­стояло в том, чтобы заставить реципиента сертификата сту­чать в двери денежного рынка, заставляя банки дисконтиро­вать бумаги в своих отделениях — что ясно, так как ставка в четыре процента была заманчивой для «инвесторов». Этот обходной механизм был не чем иным, как требованием прави­тельства, высказанным от имени производителей, конкурировавших за займы в наличных деньгах у могущественных инве­сторов; фирма получает наличность минус дисконт и надежду на процветание, а рейх платит процент по сертификатам за счет налогов, которые рассчитывали собирать с выздоровев­шей экономики. По сути, эта схема представляла собой кратко­срочный заем банков рейху и выгодный (беспроцентный) заем рейха бизнесу. Если события будут развиваться таким образом, то разницу можно будет покрыть долгосрочными займами от имени государства, что, принимая в расчет надежды на улучше­ние экономического положения, не должно было стать пробле­мой (41).

Что же стал делать бизнес с этими сертификатами? Большая часть предпринимателей потратили наличность либо на оплату долгов, либо использовали налоговую скидку для снижения це­ны на свою продукцию, чем еще более ухудшили положение, ибо падение цен было одной из основных причин хозяйствен­ного паралича. Главной целью плана Папена было поощрение использования сертификатов как обеспечения кредитного авансирования, направленного на подъем заводов и увеличение объемов производства; что же касается массы безработных, то надо сказать, что предложение было направлено исключитель­но на стимуляцию частного потребления.

Но реформа забуксовала у самой стартовой черты: лишь не­большая часть рабочих оказалась востребованной, и, когда в се­редине осени баронский кабинет фон Папена зашатался, бан­кирская сеть отпрянула от него с быстротой молнии. «Рынок не готов с такой быстротой принимать предложенные ценные бу­маги» (42). Безработица, начавшая было уменьшаться, снова по­ползла вверх. Она продолжала увеличиваться и при Шлейхере, которого сильно опасалась финансовая и аристократическая элита, хотя он даже усилил фискальную политику своего пред­шественника*.

* В это время главный мозговой центр Берлина (Институт конъюнктур­ных исследований) распространил миф о том, что падение экономики было приостановлено весной 1932 года; а после окончания Второй ми­ровой войны либеральный истеблишмент взял его на вооружение, ре­шив использовать против той точки зрения, что за последовавшим на­цистским бумом скрывались целенаправленные действия; но такой взгляд был неприемлем; бум, таким образом, приписали «безличным», «непредсказуемым» колебаниям делового цикла. Сейчас мы в несколь­ких словах покажем, что это не так. Действительно, колебания уровня немецкой безработицы в двухлетний период с 1932-го по 1933 год мож­но легко увязать с политической ориентацией упомянутых элит: не­большая передышка, зарегистрированная весной 1932 года, наступила исключительно благодаря некотором)' доверию, оказанному герман­скими клубами Папену, в то время как падение, происшедшее в конце 1932 года, стало знаком враждебности клубов по отношению к прави­тельству Шлейхера.

Весьма интересен тот факт, что в тяжелые дни ноября 1932 года, когда «красный генерал» был близок к канцлерско­му креслу, сам он рассматривал Шахта как возможного канди­дата на этот пост. Но банкира ни на минуту не соблазнила пер­спектива стать марионеткой Шлейхера. Кажется, генерал забыл, что банкир принадлежал к абсолютно иному и много более могущественному братству, нежели он сам. Кроме того, Шахт уже сделал свой выбор, став на сторону Гитлера. Тем не менее банкир согласился на беседу, чтобы разнюхать обстанов­ку и оценить масштаб генеральского заговора. Даже в своих послевоенных мемуарах, в которых Шахт изо всех сил тщится показать себя образчиком благородства, не может он скрыть своей непримиримой клановой ненависти к Шлейхеру — веро­ятно, единственному из веймарских политиков, кому почти удалось на деле ликвидировать инкубацию нацизма. Шахт вспоминал:

Несмотря на то что я сразу же решил отказаться, мне было интересно понять его политические взгляды на сложившу­юся ситуацию. Его высказывания были до того бесцветны, что у меня было время оценить убранство помещения. Как и речь генерала, оно было лишено всякого намека на харак­тер — в обстановке не было ничего личного, — я не заметил ни одного штриха, говорящего об индивидуальности вла­дельца... Свои последние надежды он возлагал на раскол в на­ционал-социалистской партии. Когда он высказал эту идею в моем присутствии, я перебил его: «Думаю, генерал, что вы недооцениваете железную партийную дисциплину, которую Гитлер поддерживает очень ревностно». Шлейхер надменно улыбнулся. Впрочем, вскоре он перестал улыбаться (43).

Несомненно, Шахт не оплакивал смерть «красного генерала» на следующий день после чистки — 30 июня 1934 года. Шахт в это время уже прочно утвердился в должности гитлеровского управляющего Рейхсбанком. Кроме того, он пользовался едино­душной поддержкой со стороны армии и магнатов металлурги­ческой промышленности, которые поддержали его кандидатуру на пост экономического диктатора, сосредоточенного на про­блеме перевооружения. Мечта, высказанная десятью годами раньше в памятной записке Шахта на имя Даллеса, становилась явью: Шахт был близок к единоличному монетарному господст­ву над промышленной и финансовой олигархией. Правда, у Шахта был противник в лице министра экономики Курта Шмитта. Министр ратовал за развитие внутреннего потреби­тельского рынка, и, больше того, Шмитт пользовался благосклонностью Рема (44).

Спустя несколько дней после чистки, в начале июля, ми­нистр Шмитт, ставленник страховых компаний, выступал на собрании германских экспортеров. Едва успев произнести первые слова: «Итак, что же нам делать?» — он потерял созна­ние и упал. Впоследствии он долго выздоравливал в уедине­нии. Через четыре недели после этого Гитлер пригласил к се­бе Шахта и сразу взял быка за рога: «Я должен найти на этот пост кого-то другого и хотел бы в связи с этим, господин Шахт, спросить вас, готовы ли вы, помимо должности президента Рейхсбанка, взять на себя и обязанности министра экономи­ки?» Как мог Шахт сказать «нет»? «Оставалась одна-единственная возможность, — напишет Шахт в автобиографии, — возмож­ность работать внутри системы» (45). В Нюрнберге он призна­ет: «Я работал бы и с самим чертом ради великой и сильной Германии» (46).

30 июля 1934-го Шахт был официально утвержден в долж­ности министра экономики; президент Гинденбург подписал указ о его назначении за три дня до своей смерти (47). Герма­ния получила нового распорядителя мефистофельского типа: Шахт был президентом рейхсбанка и новоиспеченным мини­стром экономики, наделенным почетным титулом Generalbevollmachtigte fur die Kriegswirtschaft (Генеральный уполно­моченный по военной экономике). Теперь его называли не иначе как экономическим диктатором Германии.

Июль 1934-го стал повторением марта 1933 года. 17 числа этого месяца Шахт был призван в Центральный банк направ­лять плавание корабля, покинутого им три года назад. По это­му поводу между Гитлером и Шахтом состоялся следующий раз­говор:

[Гитлер]: «Господин Шахт, мы с вами оба согласны в том, что в настоящий момент у нового национального правительства Германии есть одна главнейшая обязанность, и она состоит в том, чтобы искоренить безработицу. Для этого предстоит изыскать очень большую сумму денег. Видите ли вы какую-то иную возможность найти такие деньги, нежели взять их в рейхсбанке?»

[Шахт]: «Я полностью согласен с вами, канцлер, что необхо­димо уничтожить безработицу. Но, независимо от того, сколько денег удастся взять из других источников, их все рав­но окажется недостаточно для выполнения задачи. Вам неиз­бежно придется обращаться в рейхсбанк». [Гитлер]: «Вы должны быть в состоянии сказать, в какой сте­пени рейхсбанк может — и должен — помочь». [Шахт]: «Честно говоря, канцлер, в настоящий момент я не готов назвать какую-то конкретную сумму. Мое мнение тако­во: мы должны ликвидировать безработицу во что бы то ни стало, и поэтому рейхсбанк должен сделать все необходи­мое, чтобы с улиц исчез последний безработный».

За спиной Шахта, прозванного «американцем» (49), стояли влиятельные группы немецких абсентеистов и воротил англо­саксонских финансов. Как вспоминал Гитлер, первое перечис­ление денег, предназначенных для перевооружения, сделанное Рейхсбанком, составило 8 миллиардов марок; из этой суммы Шахт и рейхсбанк удержали в виде банковского процента 500 миллионов марок. Даже нацисты не были избавлены от не­обходимости платить процент — 6,25. И они платили не протес­туя. Они смогли соблюдать обязательства, воспользовавшись властью собирать налоги. Цена была высока, Гитлер дымился от злости, но вел себя тихо.

В отличие от Рема и его штурмовиков, Штрассера и его лево­го крыла, гитлеровцы отчетливо осознавали экономическую ре­альность. Пожертвовав штурмовиками в пользу армии, Гитлер повел теперь осторожную игру с банкирской решеткой, которой он уже много задолжал и силу которой весьма трезво оцени­вал; отсюда его льстивый тон в разговоре с Шахтом. Это был его второй компромисс с противостоявшими ему силами: как и его старый товарищ Рем, Гитлер ненавидел банкиров, «эту банду... свору мошенников», и Шахта, «жулика», (50) не меньше, чем прусских генералов, но ему надо было любой ценой выпол­нить свою миссию на Востоке.

Шахт понимал, чего хочет от него Гитлер; именно теперь настало время сделать «то, что нужно». Прежде всего, Шахт на­деялся высечь ту Initialzundung, первую искру, с помощью кото­рой Панен пытался расшевелить германскую экономику в тя­желейшем 1932 году. Рывок — и в этом сходились все эксперты можно было совершить только за счет правительственных рас­ходов; но в том, что касалось остальных простых смертных, то у них «оставались большие проблемы, как и во все времена, где найти деньги» (51), или, другими словами, как «заставить появиться капитал, если, по видимости, его вовсе не существо­вало» (52).

Как было уже сказано выше, уровень безработицы, унасле­дованный Третьим рейхом, был без преувеличения катастро­фическим: 9 миллионов безработных из числа трудоспособ­ных двадцати миллионов — двое из каждых пяти немецких рабочих, занятых в 1929 году, оказались на улице зимой 1932-1933 годов (53).

С 1930 года, по мере того как трудящиеся лишались рабочих мест, а национальный доход стремительно падал, решетка нажи­ла гигантское состояние на несчастьях Отечества, по дешевке скупая кипы ценных бумаг. Этот процесс концентрации финан­сов закончился к 1933 году, году прихода к власти Гитлера. По­том, словно материализовавшись из воздуха, появилось великое множество «полугосударственных» финансовых институтов, принявшихся печатать ценные бумаги и векселя на миллиарды рейхсмарок ежегодно. Эти векселя и ценные бумаги дисконти­ровали через банки, как в 1931 году; но на этот раз в этом процес­се не было никакой неуверенности и алчности. Дело было по­ставлено с большим размахом, и бумаги продавались под весьма щедрые проценты. Так начиналось нацистское экономическое чудо — так называемый процесс создания рабочих мест.

В июне 1933 года экономисты Третьего рейха атаковали кризис на рабочем фронте. Операция была названа Vorfinanzierung — «Префинансирование».

Финансовым ухищрением, которым кредитные учреждения воспользовались для стимуляции экономической активности, стал особый вид ценных бумаг.

После великой инфляции обнародованный в 1924 году статут рейхсмарки запрещал неограниченное приобретение прави­тельственных ценных бумаг. Единственным инструментом, поз­волявшим центральным учреждениям авансировать наличные деньги, стал коммерческий вексель, ибо только этот последний, по меньшей мере формально, мог гарантировать, что на эти деньги будет произведен осязаемый продукт (54). В 1933 году с помощью этого инструмента удалось обойти предписание зако­на*

* Оно будет отменено в следующем году в рамках консолидирующего движения, которое будет описано ниже.

и найти легальный способ впрыскивания в экономику де­нежных средств.

Финансовая процедура в целом была оформлена следующим образом: сначала рейх занимал у рейхсбанка — так была взлома­на дверь к богатству банкирской решетки, усмиренной Шахтом. Потом правительство через специализированные кредитные агентства вновь одалживало эти кредиты провинциям, муници­палитетам, общинам и другим местным субъектам государства.

Частные предприниматели выполняли работы по контрак­там с муниципалитетами. Главным инструментом финансирова­ния стал так называемый вексель создания рабочих мест (Arbeitsbeschaffungswechsel), который предоставлялся подряд­чикам уполномоченными городскими учреждениями и акцепти­ровался (с дисконтом) банковским учреждением: в банке вексель немедленно превращали в денежный чек или наличные деньги, на которые нанимали безработных и начинали выпол­нение работ. Если дисконтное кредитное учреждение само ис­пытывало недостаток наличных средств, то оно обращалось в материнское учреждение, то есть в рейхсбанк, за займом (см. рис. 5.1).

Конечно, эти векселя выдавались под определенный процент (4 процента), как и налоговые сертификаты, — таким образом, эти векселя были задуманы как идеальное средство ликвидных краткосрочных вложений. Номинально векселя подлежали оп­лате в течение трех месяцев, но на практике допускалось до двадцати автоматических продлении срока, после чего вексель мог быть предъявлен к оплате, что удлиняло срок его действия до пя­ти лет. По истечении срока действия государство оплачивало векселя за счет налоговых поступлении, ставших возможными благодаря префинансированию, — это обязательство представ­ляло собой долгосрочную ответственность рейха за то количест­во средств, которое оно вначале ссужало по условиям кратко­срочных кредитов через частные банки (55). Если обнажить суть этой кажущейся весьма сложной процедуры с векселями, то она сведется к финансированию государственных расходов кредита­ми Центрального банка, причем агентом, предоставлявшим кре­диты государству, выступал рейхсбанк. В начале этой внезапно начавшейся кампании создания рабочих мест основное бремя «финансирования» легло целиком на плечи учреждения, воз­главляемого Шахтом (56).

Проще говоря, это были те самые деньги 1931 года, которые исчезли в подвалах и не появлялись на поверхности в течение долгих и томительных трех лет. Потом пришли нацисты, и ког­да банкирская решетка направила своего финансового посла, Ялмара Шахта, в Центральный банк, то тем самым подала ему сигнал открыть денежный душ, который, пролившись, снова земных коридорах финансовой сети. Так крупные берлинские банки решетки возвращали свои деньги, ссужая их государству, государство ссужало их городам, города передавали векселя гражданам, граждане несли их в свои коммерческие банки, которые обменивали их на чеки. Так поддерживалась жизнеспособность системы*.

* С технической точки зрения, крупные берлинские банки, стоявшие за спиной рейхсбанка, непрерывно впрыскивали сильные деньги в эконо­мику, а коммерческие банки, действуя от имени всех остальных, менее крупных абсентистов, поддерживали обеспеченность векселей и способствовали увеличению их эмиссии, умножая депозиты: четырехпроцептиая ставка приема векселей работала как магнит (для всех остальных скрытых депозитов), созданный Рейхсбанком в фазу префинансирования.

Начальные денежные вливания были предназначены для формирования инфраструктуры. Векселя получали наименования согласно той цели, ради которой их выпускали: «векселя для создания рабочих мест», «специальные дорожные вексе­ля», «векселя на землю» и так далее. Предприниматели дискон­тировали эти свои ценные бумаги и платили рабочим. Банки обращались к рейхсбанку, который приступил к эмиссии бу­мажных денег; этими деньгами банки расплачивались по дол­гам, которые они не могли выплачивать во время застоя. Так началось выздоровление экономики. Люди снова стали нахо­дить работу, им не приходилось много тратить; отложенные еньги автоматически реинвестировались в накопления бан­ков, включаясь в самоподдерживающийся оборот государст­венных расходов.

Гитлер торжествовал; он лично рыл лопатой землю перед обезумевшими толпами; он вынимал из земли «первые лопаты» (erste Spatenstiche) на строительствах нескольких автострад (автобанов), которые начали прокладывать по всей стране. Пер­вая такая дорога связала Гейдельберг и Франкфурт 23 сентября 1933 года (57).

В августе 1933 года происходит решающее событие: встреча Шахта с германскими стальными королями — среди последних гиганты Крупп и Сименс. Все вместе они учреждают Металлур­гическое научное общество (Metallforschungsgesellschaft), или сокращенно Мефо. Это была фиктивная корпорация с кро­шечным уставным капиталом (250 тысяч марок), под который с 1934-го по 1938 год было выпущено векселей на 12 миллиардов рейхсмарок, предназначенных на выполнение военных за­казов по той же, только что описанной процедуре. Вексель «Мефо» был искрой, запустившей процесс перевооружения Германии. Несмотря на то что до начала военных действий только 20 процентов всех расходов на вооружение было про­финансировано таким образом, доля «Мефо» в расходах на военные заказы составила в первые годы 50 процентов. «Абсо­лютная секретность этого соглашения сохранялась вплоть до самого конца войны» (58).

Вексель «Мефо» был уникальной ценной бумагой: он обеспе­чивался виртуальными ценностями — символами собственности, каковая в сумерках Веймарской республики сосредоточилась в руках немногих паразитирующих собственников, новых нео­споримых хозяев Германии. Вексель «Мефо» был плодом тесного союза между экономическими правителями и черным рыцарст­вом, между высшими немецкими кланами и нацистами, которые, обладая монополией на насилие и обещая войну, создали, соот­ветственно, две фундаментальные экономические предпосылки: они обеспечивали сбор налогов и гарантировали доход, обещан­ный нацистским векселем, — те 4 процента, проставленные в штампе на ценной бумаге. Именно цена золота, денег, каковая в мире, искаженном неистовым протекционизмом, могла, как на­деялись нацисты, быть возмещена за счет грабительской войны. Гитлер сам подтвердил это на третьем году войны:

Выплата долгов... не представляет никаких проблем. Во-пер­вых, территории, которые мы захватили силой оружия, по­ставляют нам ценности, намного превосходящие затраты на ведение войны; во-вторых, дешевый труд двадцати миллио­нов иностранцев в германской промышленности представ­ляет собой экономию, размер которой опять-таки намного превосходит суммы долговых обязательств государства (59).

В действительности это был очевидный мошеннический трюк: нацистские векселя не были обеспечены ни одним граммом золота, за ними стояли совершенно иные системы отношений, которые, по определению, изменялись соответственно полити­ческим веяниям времени. За векселем «Мефо» не стояло ниче­го, кроме призрачных будущих дивидендов, несуществующей корпорации, доброй воли немецких стальных королей, пресло­вутой дисциплины и трудолюбия тевтонов и активного участия местных банкиров и международных финансовых кругов, кото­рые с помощью своих сетей смогли поставить, как мы подробно покажем ниже, сырье, необходимое для неслыханно быстрого оснащения грозной непобедимой армии.

Основываясь на этих впечатляющих монетарных предпо­сылках, экономисты Третьего рейха реконструировали капита­листическую машину. Надо было преодолеть две главные труд­ности: (1) освободить экономику от непропорционально высоких накладных расходов и (2) найти выход огромному про­изводственному потенциалу современной промышленности, причем такой, чтобы компенсации, доход и прибыль были в до­статочной степени сбалансированы.

Для того чтобы достичь первой цели, рейхсбанк должен был открыть шлюзы. Повторным дисконтированием векселей, пере­данных ему кредитными учреждениями, банк-эмитент обеспе­чил решающее вливание ликвидности в экономику. Часть этой денежной массы шла на погашение долгов ослабленных кризи­сом предприятий (фирм и банков) (60), часть шла на оживление экономики. На этот раз у Германии появились немецкие деньги, а не заимствованное покрытие золота, фунта или доллара. По официальным данным, золотой резерв покрывал в 1936 году 1 процент циркулирующих в обращении бумажных денег (61); в глазах народа для доверия к этим купюрам было достаточно го­сударственной печати; бумажные деньги брали без колебаний — это были действительно настоящие деньги.

Приход к власти нацистов совпал с великим торжеством: бы­ли практически аннулированы все частные задолженности. В начале 1933 года процентная ставка составляла более 8 про­центов (62); к 1935 году с помощью с размахом проведенных ма­хинаций с другими, по-разному называвшимися векселями, рас­пространяемыми по Германии, Шахт сумел ужать ставку банковского процента до 2,81 процента (63). В Германии снова появилась настоящая ликвидность.

Затем в игру вступили нацистские экономические министер­ства; все их внимание было сосредоточено на промышленном секторе: прежде всего, в июле 1933 года они декретировали об­разование «принудительных картелей», то есть добились кон­центрации всех основных концернов; потом последовала льго­та на капитал, так называемое Preisfinanzierung (ценовое финансирование).

Рейх размещал заказы на производство товаров и строитель­ство и соглашался на цены, которые, в дополнение к доходу предпринимателя, включали оплату ускоренной амортизации (то есть при допущении по умолчанию, что изнашивание обору­дования происходит быстрее, чем обычно), что было равно­сильно возмещению затрат на выплату процента и к уступке бо­нуса, который фирма должна была использовать на расширение производства (схема самофинансирования). В 1937 году отноше­ние ставки процента к стоимости продажи снизилось до 0,4 про­цента (64).

Коммерческим банкам были делегированы чисто дисконт­ные функции: они все же сохранили привилегированное право взыскивать процент за векселя, предоставленные государством, но, однако, им пришлось отказаться от куда более важной пре­рогативы диктовать сущность и направление инвестиций, так же как и от высокой, полученной этим последним способом ренты (65). Эта рента присваивалась не коммерческими банка­ми, а государством, которое и отдавало ее предпринимателям в виде Preisfinanzierung (ценового финансирования).

В течение этого цикла уровень заработной платы рабочих был заморожен на уровне депрессии 1932-1933 годов, то есть на 21 процент ниже, чем в благополучном 1929 году (66). Декрет, ограничивавший цены, был издан, однако, только в ноябре 1936 года. Таким образом, на фоне ограничения потребления было увеличено производство вооружений, а исходные заимст­вования из краткосрочных превратились в долгосрочные; так началась консолидация.

Теперь немцам говорили, что вложенные ими деньги будут заморожены — истечение срока действия государственных цен­ных бумаг постепенно было продлено (28 лет с момента прове­дения первого аукциона государственных облигаций в 1935 году 4 процента годовых). Война должна была сделать доступ­ной оплату всех счетов. Экономика тем временем находилась на подъеме: с 1933-го по 1936 год германский ВВП увеличивался в среднем на 9,5 процента в год, а производительность труда и в мастерских на 17,2 процента. Средний уровень государственного потребления увеличивался в год на 18,7 процента, в то время как частное потребление увеличивалось ежегодно всего лишь на 3,6 процента (67).

В 1936 году военные расходы составили приблизительно по­ловину всех государственных затрат. И эта доля с тех пор стала быстро расти.

Нацистские векселя первоначально оплачивались за счет на­логов, но по мере консолидации финансовые руководители пришли к выплате одних только процентов по долгосрочным займам, отложив выплату основного долга до окончания воины. Откладывая таким способом наступление «черного дня», отме­чали специалисты Английского банка в 1939 году (68), нацисты смогли выровнять кривую циклических падении и подъемов «на десять, а возможно, и на двадцать лет»: создавалось впечат­ление, что все усилия были проникнуты легкостью заимствовании под нулевой процент.

Гитлер слепо верил в свои дивизии. По-видимому, эту веру разделяли и те, кто поддерживал Гитлера финансово. Через че­тыре года Гитлер мобилизовал свои армии, дав к 1938 году рабо­ту девяти миллионам безработных (69), перераспределив богат­ства путем установления прогрессивного налога (70). улучшив в какой-то степени качество жизни к 1939 году и подавив малей­шие инфляционные поползновения.

Наконец, избыток современных промышленных мощностей, которые искусственно сдерживались низким уровнем цен и развитие которых не подчинялось логике получения прибы­ли. Какой отсюда выход? Война. Шахт помог Гитлеру выманить на поверхность те денежные накопления, которые лежали под спудом в течение трех долгих лет, для того, чтобы под три-четы­ре процента финансировать войну. «[Шахт]: Мне надо было найти способ извлечь из сейфов этот дремавший на депозитах и в карманах капитал... а не ждать, что он и дальше останется там или потеряет свою ценность» (71).

В течение всего нацистского бума собственники денег накап­ливали проценты; им следовало дождаться окончания конфлик­та на Востоке — таково было общее понимание событий, — чтобы получить назад весь свой капитал. Они поэтому позволили Гит­леру израсходовать на выполнение этой миссии более 100 мил­лиардов марок (72). Это не было экономическим выздоровлением, а лихорадочной, замешенной на соленом поте, подготовке к последнему подвигу Геракла.

Не остались в стороне и зарубежные участники событий.

Из 34 видов сырья, без которых не может нормально жить и развиваться любая нация, Германия в достаточном количест­ве обладала только двумя — поташом и каменным углем (73). Что касается остального, то здесь она полностью зависела от химической промышленности и поставки иностранных друзей.

Шахт и его сотрудники из министерства экономики пред­принимали зарубежные турне, заключая соглашения о компен­сациях или клиринге с целыми странами. Эти соглашения пре­дусматривали создание общего счета, на который германские импортеры вносили платежи в марках; эти же самые марки по­лучали германские экспортеры в уплату за поставки своих това­ров иностранным партнерам. Обменный курс не мог свободно меняться и часто устанавливался заново при каждой трансак­ции. Эта система, вытеснившая все предыдущие методы расче­тов, стала основой почти 65 процентов германской внешней торговли (74). Играя на (1) завышенном клиринговом курсе марки и на (2) покупках, объем которых в денежном выражении превосходил объем продаж (75), Шахт вовлек в такие двусто­ронние отношения более 25 стран: Латинскую Америку, Балка­ны, Грецию, Турцию и Восточную Европу — Румынию, Болга­рию, Венгрию, откуда Германия получала масличные культуры, семена масличных культур, волокна, соевые бобы, бокситы, нефть, поставляя в обмен металл и вооружение (76), но большей части к вящей выгоде пушечного короля Круппа (77).

И что же делал в это время промышленно развитый Запад, например, Англия и Америка?

Конечно же Британия теперь, когда нацизм созрел, прикла­дывала особенно много усилий, чтобы как можно лучше и тща­тельнее его выпестовать. В июле 1934 года, как раз в то время, когда Шахт был увенчан короной экономического диктатора, она заключила с Германией Англо-германское трансфертное со­глашение, считавшееся одним из «столпов британской полити­ки по отношению к Третьему рейху» (78). По нормам этого со­глашения Третьему рейху разрешалось накапливать значимый избыток в торговле с Британией; этот избыток можно было пе­реводить в свободно конвертируемый фунт стерлингов, како­вой нацисты могли использовать на приобретение любых нужных для перевооружения товаров на мировых имперских рынках Британии; главными статьями такого импорта были каучук и медь (/9).

К концу десятилетия нацистская Германия стала основным торговым партнером Британии. Например, в 1937 году она приобрела британских товаров в два раза больше, чем два кон­тинента, вместе взятые, и в четыре раза больше, чем Соединен­ные Штаты (80).

К тому же оставалась эта вечная головная боль с долгами по плану Дауэса и всеми теми деньгами, какие Германия задолжала лондонским банкам, но отнюдь не горела желанием их возвра­щать. Прикрываясь легитимным предлогом так называемого моратория по долгам, то есть моратория на сделки по креди­там, замороженным в Германии и по которым дебитор был обя­зан выплачивать только проценты, Британия, несмотря на про­тесты некоторых ведущих банкиров, отвергавших такое положение как «недоразумение» (81), не только возобновила за­ключенный в 1931 году мораторий, но и добавила новые креди­ты к уже имевшимся, что продолжала не раз делать на протяже­нии всего периода взлета нацистов (1933-1939 годы) (82).

4 декабря 1934 года Норман авансировал нацистам заем при­близительно в 4 миллиона фунтов для «облегчения мобилиза­ции германского коммерческого кредита»: то есть снова дал де­нег для расплаты по старым долгам — или, лучше сказать, сделал подарок (83). Не удовлетворившись этим, в полном противоре­чии с той частью британских интересов, которые настоятельно требовали возвращения германских долгов, Норман ногтями и зубами бился против заключения клирингового соглашения между Британией и Германией: действительно, такой клиринг автоматически направил бы «свободный фунт стерлингов» на оплату долга, и Шахт неизбежно потерял бы драгоценную долю в фунтах, которую он получил на приобретение за границей сы­рья и других материалов (84).

В лондонском Сити раздавались голоса, говорившие и о дру­гих деньгах, не имевших отношения к мораторию; эти деньги Британия одалживала частным германским концернам, таким как, например, «И. Г. Фарбен». Сам Английский банк инструк­тировал своих служащих открыто не обсуждать эту проблему ввиду ее «конфиденциальности» (85). Действительно, в архивах банка невозможно найти какие-либо свидетельства на этот счет; эти другие дружеские «послабления» могли, однако, быть весь­ма значительными.

К 1939 году Германия вернула своим кредиторам менее 10 процентов иностранных денег, которые составляли ее долг в 1932 году (86). Несмотря на это, международные деловые кру­ги продолжали нежно гладить гитлеровскую Германию мягкой кошачьей лапкой — в особенности немецких производителей оружия. В 1935 году было учреждено Англо-германское общест­во, членами которого стали «Юнилевер», «Данлоп Раббер», Британская сталелитейная экспортная ассоциация и «Бритиш Петролеум» (87). Знаменитый британский производитель тяже­лых пушек, брони и военных кораблей Виккерс-Армстронг — очень любопытно, что именно этот концерн был спасен лично Монтегю Норманом во время депрессии (88) — уже в начале 1932 года в официальном печатном органе германской армии «Militar-Wochen-Blatt» рекламировал свои танки и бронеавтомо­били (89). На ежегодном собрании акционеров компании 1934 года сэра Герберта Лоуренса, председателя компании «Виккерс», попросили дать уверения в том, что корпорация не ис­пользуется для тайного перевооружения Германии. Последовал такой ответ: «Я не могу дать вам определенных уверений, но мо­гу сказать, что мы не делаем ничего без санкции и одобрения на­шего собственного правительства» (90).

Вильям Додд, профессор истории, был американским по­слом в Берлине с 1933-го по 1938 год. «Der gute Додд, — со снис­ходительной жалостью говорил о нем Гитлер, — едва знает не­мецкий язык и вообще ничего не понимает» (91). Вероятно, Додд и в самом деле неважно говорил по-немецки, но он доста­точно хорошо писал по-английски, чтобы 19 октября 1936 года сообщить следующее своему президенту Рузвельту:

В настоящий момент более ста американских корпораций имеют здесь дочерние предприятия или сотрудничают с местными предпринимателями. У Дюпона здесь три союзника: (1) Главный: «И. Г. Фарбен». (2) «Стандард Ойл» вкладывал сюда по 500 миллионов долларов в год, помогая Германии со­здавать заменитель топлива для военных нужд, однако при этом «Стандард Ойл» имеет право вывозить полученную при­быль только в виде товаров. Как свидетельствуют их прибыли в США, они получают здесь весьма малый доход, но никак не объясняют эти факты. (3) Президент «Интернешнл Харвестер Компани» говорил мне, что их обороты здесь растут на 33 процента в год (думаю, речь идет о производстве военной продукции), но они ничего не могут отсюда вывозить. Даже люди из нашей авиационной промышленности заключили се­кретные соглашения с Круппом... Зачем компания «Стандард Ойл», штаб-квартира которой находится в Нью-Йорке, пере­вела сюда в декабре 1933 года один миллион долларов, чтобы помочь немцам производить бензин из битуминозного угля для использования в случае войны? Почему сотрудники «Ин­тернешнл Харвестер» продолжают производить продукцию в Германии, не имея права ничего вывезти отсюда? (92)

Рузвельт вел себя уклончиво, но побуждал Додда и дальше дер­жать его в курсе дел. Не удовлетворенный официальными разъяснениями (о том, что Германии надо разрешить перево­оружиться, чтобы восстановить статус мировой державы), беспристрастный и честный посол зафиксировал в своем дневнике несколько подозрительных сделок, состоявшихся после его прибытия в Германию: 19 сентября 1934 года в Герма­нию было доставлено первоклассное, изготовленное в США оборудование для авиационных заводов стоимостью 1 милли­он золотых долларов, — по поводу этой сделки Додд встретил­ся с Шахтом; сначала последний пытался все отрицать, но, ви­дя, что Додд готов предъявить ему копию соглашения, сдался и подтвердил факт. 19 октября того же года настала очередь британцев: Виккерс продал нацистам груз военных материа­лов и, невзирая на все разговоры о моратории и пресловутой несостоятельности Германии, новость об этой поставке запол­нила ежедневные газеты — писали, что немцы платили за мате­риалы наличными. Додд бросился к британскому послу сэру Эрику Фиппсу, который выразил притворное удивление (93).

Это всего лишь отрывочные фрагменты глубокой и сложной связи, которую поддерживали между собой союзники и нацист­ский режим. Союзники, как хорошо известно, интенсивно торго­вали с Гитлером; они «торговали с врагом». И представляется, что в действительности «эффективное влияние иностранного капи­тала, влияние, выражавшееся прежде всего в прямых инвестици­ях, а не в кредитах, сильно выросло при нацистском режиме» (94). «К моменту нападения японцев на Перл-Харбор американ­ские инвестиции в экономику нацистской 1ёрмании составили 475 миллионов долларов. В немецкую экономику «Стандард Ойл» вложил 120 миллионов; «Дженерал моторе» 35 миллионов; «ИТТ» 30 миллионов, и «Форд» 17,5 миллиона» (95).

Фрэнк Нокс, министр Военно-морского флота США (1940-1944 годы), признал, что в течение двух лет, с 1934-го по 1935 год, Гитлер получил от Америки сотни современных авиа­ционных двигателей, а сенатская комиссия в 1940 году пришла к заключению, что американские промышленники с согласия правительства продали Германии массу военных патентов: «Пратт и Уитни», «Дуглас», «Бендикс Эвиэйшн» (контролируе­мая «Дженерал моторе», которая, в свою очередь, находилась тогда под контролем компании «Морган») — это всего лишь часть списка корпораций, которые передали «БМВ», «Сименсу» и другим множество военных авиационных секретов (96), а бомбардировщики «Юнкерс-87» строились по технологиям, вывезенным из Детройта.

Западные ученые мужи всегда находили удобные способы вы­крутиться, объясняя эти предательские действия пресловутыми преступными деяниями прогнивших жирных котов, сотрудни­чавших с деспотами ради получения «быстрых долларов», прибегая к обычной литании по поводу «алчности корпора­ций». Такое объяснение действительно годится для нескольких сделок, за которые Германия платила золотом — в этих случаях нацисты не имели никакой выгоды, — но оно не подходит для колоссальных инвестиции союзников, безвозвратно вложенных в Германию без малейшей надежды получить прибыль, не гово­ря уже о том, чтобы вернуть хотя бы затраченное в обозримой перспективе, — отсюда и озадаченность и недоумение Додда. Многие из этих «зарубежных» военных объектов позволили со­юзникам сэкономить на бомбах в конце войны, а потом людей заставляют удивляться тому, что легитимные правительства Британии и Соединенных Штатов начали рассматривать Европу как свои частный домен — новый западный придаток империи, — а Гитлера и его режим как надоедливую неприятность, которую сначала создали и вооружили, а потом уничтожила в длительном мировом конфликте.

Можно удивиться и поведению управляющего рейхсбанков Шахта. В течение нескольких лет, оставаясь практически глухим к заклинаниям Гитлера относительно «натиска на Восток* (Drang nach Osten), Шахт настаивал на возвращении Германии ее африканских колоний. Представляется, что он тоже видел рейх господствующим над Центральной Европой — великогерманский рейх, включающий как минимум Австрию и Чехосло­вакию, но надежно соединенный со своими экзотическими аванпостами мощным военным флотом. Но Гитлер не интересо­вался колониями.

К началу 1935 года внутри нацистского истеблишмента сфор­мировались два блока, представлявшие различные мировоззре­ния и соперничавшие за главенство: проанглосаксонская банковско-промышленная группировка, объединявшаяся вокруг «американца» Шахта, против партии «И. Г. Фарбен» — «Дойче Банк», целью которой был отрыв Германии от рынков, находив­шихся под господством Британии, и создание замкнутого евра­зийского экономического блока (97) — наполовину автаркичес­кой крепости, протянувшейся от Одессы до Бордо.

В августе 1936 года Гитлер составил секретный доклад о вто­ром четырехлетнем плане перевооружения нацистской Гер­мании. Душой этого проекта в действительности была кор­порация «И. Г. Фарбен», а Геринг стал ответственным за его выполнение. Однако новый четырехлетний план, который вступил в действие в сентябре, был лишь толчком, ускорившим подготовку к войне: отечественное производство продовольст­вия, минеральных и синтетических эрзац-материалов*,

* В особенности заменителей каучука и бензина

о кото­ром упоминается в плане, были задачами, выполнение каковых было скоординировано предварительно уже Шахтом, — это про­изводство надо было просто развернуть в более широком мас­штабе (98).

Согласно слухам, которые он сам и распускал, Шахт горячо и открыто критиковал Геринга за расточительное расходование ресурсов и иностранной валюты, и, боясь неконтролируемой инфляции, которая могла стать результатом превращения еще большего количества масла в пушки, он дистанцировался от фю­рера и потерял благосклонное отношение нацистской элиты (99). Этот слух породил другой слух — о том, что конфликт с «Фарбен» стал со временем причиной падения банкира (100).

Как и в 1930 году, Шахт почувствовал, что почва начинает уходить у него из-под ног, но на этот раз, как мы увидим дальше, позиция Британии стала настолько двусмысленной, что даже хитрый «американец» не был уверен в том, какой линии поведе­ния ему следует придерживаться. То, что война неизбежна, бы­ло ясно: сам Шахт с помощью ценных бумаг «Мефо» поднял вер­махт из мертвых — Шахт ни в коем случае не был пацифистом. Но какой войны он ожидал? Возникновение в Британии анти­нацистской партии войны во главе с Черчиллем вселили в Шах­та тревогу, и он решил немного отступить, подстраховавшись публичными спорами с Герингом. История о протестах Шахта относительно риска инфляции и неэкономного использования иностранной валюты — всего лишь басня. На самом деле, как вспоминал позже Гитлер:

[Инфляционный] кризис мог возникнуть только после окончательного преодоления безработицы, а этого не произошло до конца 1937-го или даже до начала 1938 года. До тех пор единственными трудностями, с которыми нам приходилось сталкиваться, были трудности с иностранной валютой. Шахт сказал мне, что мы располагали зарубежным кредитом в пол­тора миллиарда марок, и именно на этом финансовом осно­вании я задумал мой четырехлетний план, который никогда не внушал мне ни малейшей тревоги... так обстоят дела и се­годня [в августе 1942 года], мы не испытываем ни малейшего стеснения в деньгах (101).

26 ноября 1936 года Шахт был освобожден от должности министра экономики и поста уполномоченного по военной экономике; его деятельность теперь ограничивалась управлением Рейхс­банком.

После Kristallnacht, ночи 9 ноября 1938 года, в течение кото­рой по всей Германии оскверняли и разрушали синагоги, Шахт получил от Гитлера последнее предложение, последнюю воз­можность: он должен был предложить влиятельным еврейским деятелям англо-американских финансовых кругов план эвакуа­ции евреев из Германии — осуществлять общее руководство этим делом должен был Монтегю Норман. В целом план Шахта заключался в конфискации богатства немецких евреев для обеспечения выпуска пятипроцентного международного зай­ма, на который должны были подписаться богатые зарубежные единоверцы германских иудеев: конфискованные средства предполагалось направить на погашение долга. Четверть дол­ларовых поступлений но займу предполагалось использовать на оплату выезда из страны экспатриантов (102).

«Это было отнюдь не идеальное предложение», — признал Шахт (103), но, рассуждал он, это было все же лучше, чем оста­вить евреев на милость нацистской партии. Несомненно, его план был воровским и вымогательским и послужил объектом издевательства со стороны Рузвельта в Соединенных Штатах и Чемберлена и Галифакса в Британии; за три дня — с 14 по 17 декабря, поощряемые недовольством своих политиков, ев­рейские банкиры напрягли мускулы и саботировали предпола­гавшуюся конференцию (104), решив дать отпор и не подчи­няться нацистскому шантажу.

Шахт потерпел неудачу, но не был незаменимым человеком: 21 февраля 1939 года он был уволен с поста президента Рейхс­банка. Почетный титул министра без портфеля он сохранял до 21 января 1943 года.